Соня стояла посреди кабинета и говорила по-русски, негромким голосом, жестом подчеркивая сказанное. Женщина, кормившая ребенка, не двинулась с места, но Соня подошла к ней, отняла ребенка от груди, сама застегнула на женщине платье. Люди шаркали по кабинету, как бредущее стадо. Кое-кто останавливался, поглядывая назад, в надежде, что в последнюю минуту что-то переменится. Дверь наконец закрылась, но в кабинете еще плотно стоял запах нищеты и грязи. Когда Соня вернулась, Адиль бей сидел на своем месте, опершись локтями о стол, безнадежно глядя перед собой.

— Вы чай пили? — спросила она.

— Какой чай?

Больше он не мог сдерживаться:

— Где вы видели чай в этом доме? Где слуги? Где граммофон?

Смешно было, разумеется, говорить о граммофоне, но он считал его исчезновение еще одной, личной обидой.

— Слуги ушли, это правда, — сказала она.

— Почему?

— Господин Фикрет их уволил.

— Уволил слуг? По какому праву? По какой причине? Соня не улыбнулась. Лицо ее сохранило все то же бесстрастное, невозмутимое выражение.

— Должно быть, у него были на то основания. Возможно, вы найдете другую служанку?

— Как это — возможно? Вы хотите сказать, что я могу остаться вовсе без прислуги?

— Нет, надеюсь, что я вам найду ее.

— А пока — что?

— Трудно сказать. Вы могли бы поесть в кооперативной столовой, но…

Он поймал себя на том, что слушает ее так, будто от этой девушки зависит все его будущее.

— У вас есть валюта? — спросила она.

— Что такое?

— Валюта, это значит — иностранные деньги. Если есть, я могу пойти и купить вам любую еду в Торгсине. Это магазин для иностранцев, где платят деньгами других стран. Там есть все, что можно купить во всех магазинах Европы. В каждом городе есть один такой магазин.

Адиль бей раскрыл бумажник и вынул оттуда турецкие фунты, но девушка посмотрела на них и нахмурилась: