По всей вероятности, пара, жившая в доме напротив, не имела ничего, кроме этой комнаты, так как тут находились и полки с книгами, и стол, заставленный чашками и тарелками, и керосинка, на которой что-то варилось.

На одной из стен висела одежда, и то, что увидел Адиль бей, заслонило для него все остальное — это была зеленая фуражка, занявшая тотчас же главное место во всей обстановке, — фуражка сотрудника ГПУ.

До сих пор Адиль бей не обращал внимания на смутный гул, доносившийся с улицы, теперь он посмотрел вниз. Очередь, человек в двести, не меньше, хвостом тянулась по узкому тротуару — одни сидели прямо на земле, другие стояли, а голова очереди упиралась в дверь дома напротив. Там, очевидно, был какой-то кооператив. На стеклах что-то было написано мелом, но Адиль бей не мог этого прочесть.

Он поднял глаза. Женщина в желтом платье одной рукой закрывала окно с висевшей на нем шторой, а другой распускала волосы.

Почему он чувствовал себя таким усталым? Сам не зная зачем, открыл дверь, ведущую в кабинет, и, ошеломленный, замер на пороге. Человек двадцать, не меньше, расселись у него в кабинете на стульях, на диване, на подоконнике распахнутого окна, и он догадался, что в прихожей их, должно быть, столько же. Люди эти спокойно смотрели на него и даже не здоровались, только крестьянин в одежде горца, пришедший, должно быть, первым, положил раскрытый паспорт на письменный стол.

Из всех присутствующих поднялась с места только молодая девушка, блондинка в черном платье, сидевшая за маленьким столиком, и, слегка поклонившись ему, остановилась как бы в ожидании.

Адиль бей не мог больше стоять в дверях. Под взглядом двадцати пар глаз он добрался до кресла с резной спинкой и уселся, стараясь придать себе возможно большую важность, а горец в это время подтолкнул к нему свой паспорт.