Он все шел вслед за толпой от статуи Ленина до нефтеперерабатывающего завода. Возле рыболовного порта, на пустырях, стояло несколько новых домов, и там на голой земле сидели и лежали мужчины, женщины, дети. Это были совсем не те люди, которых он видел на похоронной процессии, не те, что находились в большом доме, не те, что прогуливались толпой. Они были грязны и угрюмы. Вдруг Адиль бей услышал турецкую речь и понял, что по-турецки говорят как раз эти жалкие, оборванные люди, валяющиеся в пыли, как нищие бродяги. Он прошел мимо, потом повернул обратно, остановился подле них и спросил:
— Вы турки?
Поднялись головы, на лицах застыло полное равнодушие. На него посмотрели снизу вверх. Потом они, все так же медленно, отвернулись. А ведь эти люди говорили на его языке!
Должно быть, он глупо выглядел, и его охватили одновременно боль и гнев.
Шесть или семь раз, не менее, прошел он набережную из конца в конец. Толпа стала редеть. Было более десяти часов. В темном углу стояли несколько женщин, одна из них выступила вперед, чтобы оказаться у него на дороге, потом вернулась к другим.
«Должно быть, г-жа Пенделли умней своего мужа”, — подумалось ему.
Но не все ли равно? Помочь она ему никак не может. Адиль бей опять увидел окна, где сидели парни и девушки. Несколько минут он шел, окутанный волной музыки, и думал: от чего все-таки умер его предшественник? Кто он был такой? Сколько ему было лет?
Дважды на пути в консульство он сбивался с дороги. Улицы были похожи одна на другую, мостовые разрушены дождями и сточными водами, везде валялись кучи камней, зияли темные подворотни и раскрытые настежь двери.
Наконец он узнал дом, где ему отвели второй этаж. Поднимаясь по темной лестнице, Адиль бей наткнулся на застывшую в объятиях парочку и пробормотал извинения.
Вспомнив, что у него есть ключ, он вошел. В квартире было пусто, и это как-то странно на него подействовало. Там, в итальянском консульстве, в ярко освещенной гостиной, сидя у стола с сандвичами и рюмками водки, люди вели между собой неторопливые беседы. Запах духов г-жи Амар придавал обстановке оттенок женственной прелести.