Пока Адиль бей говорил, он с улыбкой смотрел на него, словно соглашаясь, хотя ничего не понимал. Соня повторила фразу по-русски. Чиновник отпил глоток чая из стакана, стоявшего у него под рукой, потом произнес.

— Ждут приказа из Москвы, — перевела Соня.

— Но ведь уже две недели назад этот приказ передан по телеграфу!

Соня промолчала, показывая всем видом, что поделать ничего не может — надо ждать.

— А женщина, у которой конфисковали всю мебель? Когда разговор шел не по-русски, чиновник смотрел то на Адиль бея, то на папки, принесенные секретаршей, и лицо его выражало безмерное терпение — Пожалуй, лучше сейчас передать ему новые дела, — посоветовала Соня.

— Хорошо, тогда спросите-ка: почему позавчера арестовали того беднягу, который выходил из консульства?

Адиль бей внимательнее, чем обычно, следил за переводом, как будто мог разобрать, точно ли она передает его слова.

— Что он сказал?

— Что ничего об этом не слышал.

— Но другие-то, наверно, слышали. Пусть наведет справки.

Адиль бей раздражался все больше и больше. Каждое утро, сидя за письменным столом напротив Сони, которая записывала все, о чем шла речь, он внимательно слушал унылые жалобы своих посетителей.

Это были те самые люди, которых он видел у рыбного порта. Те самые палубные пассажиры одесского парохода, что спали, приткнувшись к своим пожиткам, те самые, что день и ночь толклись на вокзальных перронах, ожидая, не найдется ли местечка в поезде.

Они приезжали издалека, чуть ли не из Туркестана, потому что им сказали, что в Батуме найдется хлеб и работа. Они блуждали по улицам, пока какой-нибудь человек не сообщал им, что их ждет помощь в турецком консульстве.

— Ты турецкий подданный?

— Не знаю.

Многие из них до войны были турками, потом, сами того не зная, стали русскими.

— Чего же ты хочешь?

— Не знаю. Нам не дают ни работы, ни хлеба.

— Ты хотел бы уехать в Турцию?